На главную страницу 
cделать стартовой   в избранное  



Культурно-просветительская газета татарской общины Республики Мордовия

Мордовия - Информационный портал Республики Мордовия - Морис.ру

Мелькужо Эрзянь Мастор - Форум Страна эрзян, эрзянский форум

Голос Эрзи


Как я был репрессирован в Мордовии. И.С. СИБИРЯК (ПОЗДЯЕВ)

Окончание. Начало в «ЭМ» № № 1-5 за 2017 г.

---------------

Не успели мы закончить курить, как коридорный надзиратель Кудряшов выкрикнул меня в дверной волчок в контору к начальнику тюрьмы Ломову. Я добросердечно попрощался с Дунаевым.

В чем был я подошел к двери камеры, и мне ее открыли. Сделав общий кивок прощания всем сокамерникам и махнув рукой, я вышел, еще раз пожелав выздоровления Дунаеву. Я был без пальто, без головного убора, в одном нательном и верхнем белье и даже в тапочках. Но как только я оказался во дворе, мне сообщили, что меня вызывают не в контору к начальнику тюрьмы, а на допрос в здание НКВД Мордовской АССР. Меня ожидал специальный конвой и «черный ворон». На мою просьбу вернуться в камеру, чтобы одеться и обуться, никто не обратил внимания. В таком виде меня и повезли в НКВД на допрос.

Было это примерно 20-22 апреля 1938 года. Вернулся я в городскую тюрьму спустя месяц, уже после суда надо мной. На мои вопросы о Дунаеве мне рассказали, что он умер в камере чуть ли не в тот же день, когда меня увезли. Позже я узнал, что его похоронили в уголке Посопского кладбища. Он унес с собой, как считали энкавэдешники, тайну реконструкции тюрьмы НКВД, которая закончилась как раз накануне громкого процесса...

...Все мои вещи оказались в целости и сохранности. Даже трубка, которую перед смертью курил Дунаев. Все мне, вплоть до кусков копченой колбасы и сыра, выдали, как только я вернулся в камеру. Все бережно сохранялось сокамерниками, несмотря на непрерывную сменяемость состава камеры. Мне рассказали, что они не раз хотели все скушать, устроив мне поминки, но как только собирались это делать, находился кто-то, кто начинал отговаривать, утверждая, что нет, он жив, наш сказочник (я все сказки и всякие рассказы им рассказывал), а если нет его уже в живых, то хоть этот мешок с его вещами, колбасой, сыром и сушками пусть напоминают о нем, и он будет жить в памяти остающихся.

Действительно, все вещи, вплоть до носового платка, были целы. Все было бережно увязано и подвешено на стене. Много арестантов прошло через камеру, не раз чужие руки касались мешка, особенно прельщал голодные желудки обитателей камеры запах съестного, но, узнав, кому принадлежат вещи и куда вызвали их владельца, мешок снова подвешивали на место...

СУД

В апреле 1938 года я попал на конвейер непрерывных допросов. Потом, когда постепенно возвращалась память, смог восстановить, что со мной происходило.

Меня вызвали к следователю, дали ознакомиться с моим «делом». Следователь Исайчиков, а потом и Лапудев торопили меня «кончать волынку» (так они называли мое ознакомление с делом). Заходивший же несколько раз Смирнов не торопил. «Дело» мое было огромным, состояло из многих приложений, из так называемых показаний общих, а также показаний на меня моих товарищей: Уморина, Нуянзина, Абузова, Петра Шапошникова, Зуева, Огина, Д.И. Васильева, Петра и Михаила Смирновых, И.Р. Арапова и многих других. Чего только не нагородили следователи в сочиненных ими показаниях! Читал написанные ими показания как фантастически-художественное произведение и думал: «Меня знают по моим настоящим делам, здесь на месте не разберутся — разберутся наверху».

Все «дело» до конца прочитать мне не дали Исайчиков с Лапудевым. Особенно старался Исайчиков: несколько раз замахивался на меня, чтобы ударить, постоянно талдычил: «Заканчивай читать, иначе получишь «банную парку». Это означало: снова начнем бить... Все «дело» я не прочитал, многие листы только перелистал, удивляясь: «Какой-то бред сумасшедших, сочиненный про меня».

Меня все время торопили, размахивая кулаками и угрожая... Принялся читать протокол об окончании следствия. Задумался над ним: «Что делать дальше? Все это неправда, но как доказать? И где? Здесь просто забьют насмерть, а может, на суде правда-то и выйдет наружу?» Но чтобы добраться до суда, нужно подписать протокол об окончании следствия... Получилась пауза. Зашел Смирнов и, обращаясь к Исайчикову, сказал: «Ну вот и закончил чтение Сибиряк». Потом, обращаясь ко мне: «Теперь подписывайте протокол об окончании следствия». Я взглянул на него. В его глазах и на лице не было злобы. Было какое-то равнодушие. Короче говоря, через полгода таких мучений я подписал все, что мне подсунули следователи, даже не сумев все прочитать. Мне было все равно, я знал, что живым меня НКВД не выпустит.

И приготовился в этой тюрьме умирать (забегая вперед, скажу, что уже много позже, после реабилитации, мы, друзья-сидельцы Саранской тюрьмы, читали наши так называемые «дела», удивлялись и задавали друг другу вопросы: «Ты так говорил?» «А ты это говорил?» Потом поняли, что все это бессмысленно. Пришли к общему выводу: говорил не говорил — все равно это не имеет никакого значения — там и не таких «бобров» кололи. Решили не разбираться, кто что говорил. А все внимание сосредоточить на тех, кто нас посадил, кто оформлял все эти «дела»: ведь в них не было ни одного протокола очной ставки, никаких доказательств, подтверждающих нашу виновность. Только подпиши — и ты виноват). 23 мая 1938 года начала работу выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР под председательством дивизионного юриста А.Д. Горячева. Заседала она в кабинете наркома внутренних дел Мордовии Красовского. Первыми сессия рассмотрела дела:

1. М.Д. Прусакова, 1-го секретаря Мордовского обкома партии,

2. Н.Г. Сурдина, председателя ЦИК Мордовской АССР,

3. А.Я. Козикова, председателя     совнаркома     Мордовской АССР,

4.  других   партийно-хозяйственных работников. Все они были приговорены к расстрелу.

В ночь перед судом с 23 на 24 мая 1938 года меня поместили в камеру. В камере нас было четверо:

1. Борисов-Рикочинский, 1-й секретарь Краснослободского райкома партии, 

2. Огин, управляющий делами совнаркома,

3. Илькинов, работник «Мордгиза»,

4. Сибиряк, директор института.

Ночью в тюрьме начались расстрелы. Мы слышали из подземелья крики, стоны осужденных и матерную брань палачей. Чтобы заглушить весь этот шум, энкэвэдешники включили двигатели стоявших во дворе автомашин.

25 мая 1938 года меня под конвоем  доставили  в  кабинет наркома МВД республики на выездную сессию Верховного суда СССР. По моему делу председателем   суда   был   Матулевич. Здесь же были заместители наркома  республики,  начальники отделов, следователи наркомата, которые допрашивали меня и вели дело. На суде я успел только сказать, что ни по одному пункту обвинения  виновным  себя не признаю, что же касается моих показаний в уголовном деле, то все они добыты у меня под пытками.  Матулевич сказал: суд разберется. Меня вывели в соседнюю комнату. Минуты через три-четыре  вызвали снова, и председатель суда объявил приговор: 10 лет тюремного содержания, 5 лет ссылки, конфискация принадлежащего мне имущества.

После моего осуждения следственные работники Саранского НКВД пытались завести на меня второе дело, как они говорили: все равно подведем под расстрел. Но 26.07.38 г. я попал на этап из Саранской тюрьмы в Соловецкую тюрьму особого назначения.

Источник: Сокровища культуры Мордовии, 2012 г.



Эрзянь келень Чи!

ЭРЗЯНЬ КЕЛЕНЬ ЧИ МОСКОВСО

КАК ЖЕ НАМ ПРАЗДНОВАТЬ «ЭРЗЯНЬ КЕЛЕНЬ ЧИ»?

Госсовет прими меры...

Подписка - 2017

Почему?

Числав Журавлев

В СЕРДЦАХ ЛЮДЕЙ ПОСЕЯЛ СТРАХ

ПОПОВСКАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ И НЕ ТОЛЬКО…

Эрзянские википедисты создали вторую в России юзер-группу Викимедиа

Эрзянь викис витни-петнийтне тейсть омбоце Россиясо Викимедиянь пурнавкс

Как я был репрессирован в Мордовии. И.С. СИБИРЯК (ПОЗДЯЕВ)

ЭРЬБАНЬ ЧИ

МЕЗЕ ТЕ ИНЕЧИСЬ?

Инечинь вастома

Инечинь ильтямо



главная новости архив номеров ссылки гостевая книга